kaipa: (Default)
Тео́рия (др.-греч. θεωρία «рассмотрение, исследование») — система знаний,
обладающая предсказательной силой в отношении какого-либо явления.

Википедия.


Представим, что есть комната с оракулом, у которого можно спросить про результат любого физического эксперимента. Он просто знает ответы на все вопросы. У "пользователей" оракула в этом случае есть отличная теория, как устроен мир: мир устроен так, как говорит оракул. Это теория позволяет предсказывать любые эксперименты, у нее 100% предсказательная сила. Конечно же, существует способ эту теорию фальсифицировать -- предложить оракулу эксперимент, на который он даст неверный результат. Является ли такая теория научной? Вроде бы, если посмотреть на вынесенное в эпиграф довольно распространенное определение, то должна. К сожалению, это устоявшееся заблуждение.

Предсказательная сила -- важный, но не единственный критерий теории. В некотором роде это побочный практический эффект и один из критериев, который позволяет отличать хорошие теории от плохих. Необходимый, но не достаточный. Интуитивно понятно, что если есть две теории с одинаковой предсказательной силой, но одна теория объясняет, а другая нет, то первая лучше. Почему же лучше?

Думаю, что основной вопрос в человеке. Человек стремится именно к познанию, к знанию, к модели мира в голове, которая согласуется с тем, что он получает от органов чувств. Упаковать сложность мира в компактное описание. Объяснить хотя бы самому себе как и почему. Результат эксперимента -- это не знание, это просто факт. Причем сугубо ествественно-научный. Философия или история тоже стремятся к пониманию, но методы познания там совсем другие, не экспериментальные.

--

Навеяно http://flying-bear.livejournal.com и "Структурой реальности" Дэвида Дойча.
kaipa: (Default)
В тему обсуждения http://fregimus.livejournal.com/256005.html, вызванного к жизни http://posic.livejournal.com/1288549.html:

"Если под полезным знанием, как мы временно согласились, понимать такое, которое либо сейчас, либо в сравнительно недалёком будущем, будет способствовать материальному комфорту человечества (т. е. чисто интеллектуальное удовлетворение в расчёт не принимается), то огромная часть высшей математики бесполезна. Современная геометрия и алгебра, теория чисел, теория множеств и функции, теория относительности, квантовая механика - ни одна из этих наук не удовлетворяет критерию полезности намного лучше, чем другая, и нет ни одного настоящего математика, жизнь которого можно было бы оправдать на этой основе. Если придерживаться этого критерия, то Абель, Риман и Пуанкаре прожили свою жизнь напрасно; их вклад в комфорт человечества ничтожно мал, и мир без них ничего бы не потерял."
— Г. Г. Харди. Апология математика. 1940.

Скучно замечу, что математика -- это фундаментальная наука, быстрая практическая польза от которой не обязана быть. Это работа на будущее, на перспективу. Чистая же математика -- это фундамент и "питательный раствор" для математики прикладной, а через нее для большинства наук о природе вообще. То, что чистая математика еще часто и красива, то это математикам здорово повезло. Но чтобы чувствовать эту красоту, а тем более самостоятельно ее открывать, надо платить очень высокую цену обучения "бесполезным" математическим дисциплинам, тренировке ума. Кто-то назовет это игрой в бисер, и будет отчасти прав.

Дальше, слегка причесанные выдержки из моих ответов в журнале уважаемого Фрегимуса, которые хотелось бы сохранить у себя.

* * *

Математика -- это универсальный инструмент познания природы. Инструмент создается и оттачивается математиками, а используется в большинстве естественных наук, в первую очередь в физике. Вот эта универсальность и всеприменимость математики вызывает заслуженное удивление и интерес. Почему мир настолько математичен -- это глубокий вопрос, на который вряд ли когда будет получен ответ.

Математичность заключается не в наличии или отсутствии закономерностей в природе. Закономерность или причинность, наверное, необходимы для принципиальной познаваемости мира, но они не требуют необходимым образом для своего описания математики, и из их существования никак не следует, что математика -- подходящий инструмент.

Математичность я понимаю как способность эффективно описать мир математическим языком. Этот язык появился относительно недавно, постоянно совершенствуется (язык, скажем, Ньютона далек от современного), и нет никаких оснований полагать, что он полон, даже наоборот. Каких-то пару тысяч лет назад люди неплохо представляли мир вокруг себя без всякой математики.

Существует классическая статья 1960г "The Unreasonable Effectiveness of Mathematics in the Natural Sciences", хотя еще Эйнштейн удивлялся подобным образом.
Статья: http://www.dartmouth.edu/~matc/MathDrama/reading/Wigner.html
Некоторое обсуждение есть даже в википедии: https://en.wikipedia.org/wiki/The_Unreasonable_Effectiveness_of_Mathematics_in_the_Natural_Sciences

Если в двух словах, то суть в том, что выдуманные математические конструкции или модели (речь о физике) иногда слишком хорошо подходят к реальности, чем можно было бы на это надеяться из исходных посылок.

Итак, оказалось, что мир на удивление математичен. Для его познания необходимы математические инструменты. Математические инструменты (включая стандарты доказательности и т.д.) -- это продукт математиков. Можно, конечно, возразить, что существенная часть математики не имеет (пока) прикладного "инструментального" значения, но развитие инструментов невозможно без развития чистой математики, без фундамента и "разведки местности" вокруг. Мы не знаем заранее законов природы и какие и где математические структуры в ней могут себя проявить.

* * *
"Во-первых, это красиво!"
-- Бородатый анекдот.

Эстетическая внутренняя красота математики как таковой -- это вопрос, никак не связанный с ее полезностью. Полезна ли живопись или поэзия? Возможно, что то, что мы понимаем под математической красотой, -- это проявление человеческого стремления находить прекрасное в самых разных вещах. Но есть и более глубокое объяснение. Если задуматься, что в математике считается красивым самими математиками, то как мне кажется, это возможность очень малыми средствами выразить большую внутреннюю сложность (не исключено, что увериться в этом мне помог [livejournal.com profile] baaltii1). Человека восхищает, когда в простоте скрывается бездна смысла. То же самое работает и в других науках -- самые известные и фундаментальные законы выражаются простыми формулами. Да и в культуре вообще -- наиболее глубокие проявления разума обычно внешне лаконичны.

* * *

P.S. Интересное обсуждение похожих вопросов было о Шеня в записи "Апология математики для налогоплательщиков" и еще одной содержательной линии дискуссии с участием posic'a .
kaipa: (Default)
Я слишком недавно зафрендил нескольких правильных людей, и это сверхинтересное интервью Владимира Воеводского в журнале Романа Михайлова прошло мимо (как удивительно кратка статья в википедии про филдсовского лауреата, в статье про гомотопическую теорию типов о нем и то больше написано). Интервью о науке, математике, основаниях математики и мистике. Наверное, многие видели. Но думаю, что это интересно и перечитать.

Часть 1: http://baaltii1.livejournal.com/198675.html
Часть 2: http://baaltii1.livejournal.com/200269.html

Обсуждение в комментариях местами тоже очень содержательно, в основном всех интересует мистический опыт, другие разумы и как все это исследовать, если это вообще возможно. Владимир и Роман отвечают на вопросы по существу, и в комментариях много дополнений, особенно во второй части.

Отдельно отмечу ветку про язык и внутренний опыт [livejournal.com profile] sober_space, благодаря которой я вышел на интервью:
http://sober-space.livejournal.com/40628.html

Я не в состоянии как-то это комментировать, у меня просто дикий восторг от того, что такие люди есть.
kaipa: (Default)
Некоторое время назад я купил томик Лема -- авторский сборник, где собраны его произведения, посвященные проблеме Контакта. По ряду журнальных записей это, наверное, было заметно. В хронологическом порядке произведения выстроены так:

1956. "Крыса в лабиринте" (рассказ)
1959. "Эдем"
1961. "Солярис"
1964. "Непобедимый"
1968. "Глас Господа"
1987. "Фиаско"

Кроме "Непобедимого" я раньше ничего не читал, поэтому во многом такой Лем был для меня открытием. Помимо всего прочего было интересно наблюдать, как на протяжении 30 лет Лем меняет постановку проблемы, как прорабатывает свои мысли от произведения к произведению, и какие элементы остаются инвариантными. Ниже некоторые наблюдения.

Из неизменного -- уверенность в том, что существа с других планет будут кардинально от нас отличаться. Наиболее близкие к человеку -- двутелы в "Эдеме" -- но это исключение. Во всех остальных случаях нет ни намека на антропоцентризм. Радикальные биологические и эволюционные отличия делают контакт сложным, если вообще возможным. Наиболее ярко это показано в "Солярисе" и "Гласе Господа".

Но проблема отнюдь не только в биологических различиях. В последних двух романах, разделенных двумя десятилетиями, Лем развивает гипотезу, что контакт возможен только между цивилизациями, которые находятся на примерно одинаковом уровне технологического развития, плюс-минус несколько тысяч лет. Что с точки зрения космических или даже геологических масштабов времени -- ничтожный миг (этим он объясняет и парадокс Ферми). В "Фиаско" земляне специально стараются попасть в это окно на другой, потенциально населенной, планете, и им это удается.

Другая сквозная тема -- это непонимание. И если с непониманием каких-то технических средств особых проблем нет -- люди относятся к этому спокойно. Но непонимание смысла и мотивов действий других цивилизацией приводит героев в состояние растерянности и... ярости. Непонятое или непонимаемое -- уничтожить. Начиная с "Эдема" такое желание появляется у героев в каждом романе. Но если в "Эдеме" возможное уничтожение диктуется благими, с точки зрения людей, целями, то уже в "Солярисе" Крис предлагает уничтожить Океан из мести и разочарования, в "Непобедимом" ученые разрабатывают планы уничтожения некросферы из почти спортивного интереса, смысла в этом нет, а в "Фиаско" не понявшие земляне и вовсе уничтожают несговорчивую планету, для контакта с обитателями которой Земля организовала грандиозную и сложнейшую экспедицию.

"Неужели мы всюду должны являться, неся всеуничтожающую силу на своих кораблях, чтобы вдребезги расколотить все, что противоречит нашим понятиям?"

Сюда примыкает проблема ограниченности познания, то есть непонимания "в принципе", глубже всего разработанная в "Гласе Господа", но так или иначе упоминающаяся и в "Солярисе", и в "Фиаско"

Проблема непонимания, мне кажется, самая серьезная. Лем блестящий футуролог, многие из предсказаний, сделанных им в "Сумме технологии", сбылись. Но не менее серьезно он размышляет о человеке. Люди и сейчас часто не понимают и не хотят понять друг друга, и в этом непонимании стараются навязать свою точку зрения другим. Человек все время ищет своих двойников, "своих", на Земле и в космосе. Этот социальный инстинкт, "по образу и подобию", еще не раз нам аукнется. Он более очевиден, когда идет речь о национализме или религиозном фанатизме, но ведь и "экспорт демократии" внешне мало отличается от религиозных войн.

Самый оптимистичный из всех романов, как это ни странно, -- "Солярис". В нем есть зыбкая надежда. Но с возрастом у Лема не осталось и ее.
kaipa: (Default)
Мысль изреченная есть ложь

Последнее время все чаще ловлю себя на мысли, что в ЖЖ не пишу, а думаю. Про себя. Не только в свой журнал. Напишу что-нибудь и сотру. Прав я или не прав, умное что-то написал или нет -- кому это нужно? Большинство, и я не исключение, пишет для себя да и говорят часто для себя, даже если обращаются к собеседнику или читателю. Собеседника в интернетах обычно не слышат. А раз так, то и вовсе слова не нужны. Для себя можно и просто подумать.

Говорящий не знает, знающий не говорит

Язык -- это средство коммуникации. Но в Интернете коммуникативная роль языка редуцируется. Появляются новые средства коммуникации -- например лайки, репосты и ретвиты. Не так важно, что именно написано, важнее где, кем, сколько стоит лайков, репостов и т.п. Вопрос знания вообще не стоит. Знание -- это то, что написано в википедии. Совершенно замечательный проект, но многие забывают, что это лишь витрина знания, а само знание спрятано глубоко. В некотором роде знание можно выделить как ссылки между страницами википедии, потому что знание образуется из связей, а не фактов. Но мало кто на это обращает внимание. Факты (разной степени достоверности) вытесняют знание из голов. Но факты, не опирающиеся на связи, очень ненадежны и легко подменяются другими, вплоть до противоположных.

Кто сказал вам, что я пел с вами, что мы пели одно об одном

Написание любого текста -- это акт сознания, замкнутый прежде всего сам на себя. Смысл текста зависит не от самого текста, а от сознания автора, что ярко показал Борхес в "Пьер Менаре". Чтение или восприятие текста -- это совершенно другой акт сознания. Пишущий для других обязан думать не о том, что пишет, а о том, что прочитают, зная или не зная, кто это написал.
kaipa: (Default)
В "Гласе Господа" помимо основной линии есть множество побочных рассуждений и диалогов, которые ведет главный герой с самим собой или со своими редкими друзьями. Ниже один из необычных взглядов на то, почему физика возникла именно в христианской цивилизации.

Физика, царица эмпирических знаний, не случайно возникла на Западе. Благодаря христианству культура Запада есть культура Греха. Грехопадение - а его сексуальный смысл очевиден! - вовлекает всего человека в борьбу со своей греховностью; отсюда - различные способы сублимации влечений, а важнейший из них - познавательная активность.

В этом смысле христианство поощряло опытные исследования - разумеется, неосознанно: оно открыло им поле деятельности, позволило им развиваться. Напротив, в восточных культурах центральное место занимала категория Стыда: неподобающие поступки не считаются "грешными" в христианском смысле слова, а разве что позорными, особенно в смысле внешних форм поведения. Категория Стыда как бы перебрасывает человека "вовне" духа, в область ритуала и церемониала. Для эмпирии места не остается, ее возможность исчезает вместе с обесцениванием материальной деятельности; "ритуализация" влечений заменяет их сублимацию; распутство не связывается с "грехопадением", обособляется от личности и даже получает узаконенный выход в особом репертуаре форм поведения. Здесь нет ни Греха, ни Благодати - есть только Стыд и способы поведения, позволяющие его избегать. Нет места и углубленному самоанализу: представления о том, "что предписано", "что положено", заменяют Совесть, а лучшие умы целью своих стремлений ставят "отрешение от чувств". Хороший христианин вполне может быть хорошим физиком, но для хорошего буддиста или конфуцианца было бы затруднительно заниматься тем, что лишено какой-либо ценности в свете его вероучения. В результате "интеллектуальные сливки" общества проявляют себя в медитации и мистических упражнениях наподобие йоги, а культура действует по принципу центрифуги: отбрасывает одаренных людей от тех точек социального пространства, где может быть положено начало эмпирическим знаниям, "закупоривает" их умы, объявляя занятия, имеющие практическое значение, чем-то "низким" и "недостойным". Не избежало этого и христианство, однако потенциал христианского эгалитаризма не исчезал никогда, и из него-то - косвенно - родилась физика со всеми ее последствиями.

Read more... )
kaipa: (Default)
И почему это без водительских прав запрещено разъезжать по дорогам, а вот людям, начисто лишенным порядочности - о знаниях я и не говорю, позволено печатать свои сочинения беспрепятственно и в любом количестве? Инфляция печатного слова отчасти вызвана экспоненциальным возрастанием количества пишущих, но издательской политикой - тоже. Детство нашей цивилизации было временем, когда читать и писать умели лишь избранные, по-настоящему образованные люди. Этот критерий сохранял силу и после изобретения книгопечатания; и хотя сочинения глупцов иногда издавались (тут ничего не поделаешь), их число еще не было астрономическим - не то что теперь. В разливе макулатуры тонут действительно ценные публикации: ведь легче отыскать одну хорошую книгу среди десяти никудышных, чем тысячу - среди миллиона. И неизбежным становится неумышленный плагиат повторение где-то уже напечатанных мыслей.

* * *

Я не питаю иллюзий. Боюсь, что меня не услышат, потому что нет уже универсальных авторитетов. Разделение (а может быть, распадение) науки на специальности зашло далеко, и специалисты объявляли меня некомпетентным всякий раз, стоило мне ступить на их территорию. Давно было сказано, что специалист - это варвар, невежество которого не всесторонне.

* * *

Кругозор науки, этого передового, как считается, отряда нашей культуры, ограничен исторически сложившимся переплетением множества факторов, среди которых первостепенную роль нередко играют стечения обстоятельств самого разного рода, возведенные в ранг нерушимых канонов методологии

* * *

Наше мышление должно иметь дело с нерушимой совокупностью фактов, которая его отрезвляет и корректирует; а если такого корректора нет, оно грозит обернуться проецированием тайных пороков (или добродетелей, что одно и то же) на предмет исследования.

* * *

История человеческого познания - это ряд, имеющий в пределе бесконечность, а философия пытается до этого предела добраться одним прыжком, коротким замыканием, дающим уверенность в совершенном и непоколебимом знании. Тем временем наука движется мелким шагом по-черепашьи, а то и вовсе, казалось бы, топчется на месте, но в конце концов добирается до последних рубежей, до окончательной границы разума, проведенной философами, и, не замечая никаких пограничных столбов, преспокойно идет себе дальше.

* * *

История философии есть история последовательных отступлений. Сначала она стремилась открыть абсолютные категорий мироздания, потом - абсолютные категории разума, а тем временем, по мере накопления знаний, все яснее замечалась ее беспомощность. Ведь каждый философ поневоле объявлял себя самого абсолютным образцом человеческого рода "и даже всех возможных разумных существ. Напротив, наука - это как раз трансценденция опыта, сокрушающая в прах вчерашние категории мышления; вчера пало абсолютное пространство и время, сегодня рушится якобы вечная противоположность между аналитическими и синтетическими суждениями, между предопределенностью и случайностью. Но почему-то ни одному из философов не приходило в голову, что не слишком благоразумно выводить из правил собственного мышления законы, действительные для всех людей и всего человечества - от эолита до эпохи угасания солнц.

* * *

Даже если мы познали такие законы, которых никакой прогресс не отменит, мы не можем отличить их от тех, которые будут заменены другими.

Лем. "Глас господа"

_________

Вообще, когда я читаю книги великих XIX и XX века, то все больше и больше кажется, что нынешний век сильно измельчал. И с углублением специализации мельчает все больше и больше, так как специализация убивает умение обобщать и видеть далекие ассоциативные связи. Ибо сказано: "специалист - это варвар, невежество которого не всесторонне".
kaipa: (Default)
"Я зарезал искусство, положил его в чёрный гроб и запечатал чёрным квадратом."

Казимир Малевич

"Мы будем восхвалять войну - единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть, и презрение к женщине.
Мы разрушим музеи, библиотеки, учебные заведения всех типов, мы будем бороться против морализма, феминизма, против всякой оппортунистической или утилитарной трусости"

из манифеста  футуризма


Ездил по делам в Москву, и продолжил читать в электричке почти забытое "Великое культурное одичание" Владимира Дашкевича. Наверное, правильно ее читать после "Теории Интонации", а не до, как я начал год назад, так как в этой книге на более глубоком и широком уровне развивается и переосмысливается связь культуры и цивилизации. Не могу сказать, что я согласен со всем, что пишит Дашкевич, сама структура книги мне не нравится: рваные тезисы, перемежающиеся более подробными объяснениями, много повторов одного и того же, много небрежностей. Но общая мысль и ряд параллелей, безусловно, заслуживают внимания.

Книга написана несколько лет назад, но многие предсказанные в ней явления (как-то: усиление национализма и фашистских тенденцией, открытое признание элитаризма, и др.), к сожалению, реализуются в последние годы со все возрастающей скоростью.

Наверное, я буду кусками освещать некоторые темы. Целиком охватить семисотстраничную книгу сложно.

Дашкевич считает, что важнейшим составляющим культуры является доминирующие психические архетипы (по Юнгу). Связь двунаправленная, то есть архетипы у людей воспитываются (или, правильнее сказать, проявляется доминирование одних над другими) под воздействием культуры и внешней среды: музыки, литературы, традиций, семьи и т.д. При разрушении или изменении культуры меняются архетипы. Изменившиеся архетипы меняют общество, и далеко не самым безобидным образом. Самое существенное, что меняется этика. Далее, цитаты.

"Деформация художественного образа приводит к тому, что подсознание не воспринимает, а сознание не понимает его язык. Так возникает авангард -- искусство, лишённое языка. Но авангард неизбежно вызывает свою противоположность. Так возникает массовая культура, или попса, -- язык, лишённый искусства. Авангард и попса -- искусство, лишённое языка, и язык, лишённый искусства -- две стороны одной медали, проявление эволюционного тупика в культурном процессе."

Дальше немного развернуто.

"Характерный признак авангарда -- уничтожение сложившихся в ходе эволюции типовых признаков художественного образа, по которым его различает образная распознающая система человеческой психики. Это приводит к тому, что сложившиеся в мозгу ассоциативные связи перестают работать. При этом новые ассоциативные связи также не создаются -- авангардный образ ломает, а не строит. Поэтому, например, даже хорошие профессиональные музыканты не способны запомнить сочинение, написанное в авангардной манере, и вынуждены играть его по нотам. Но теряя ассоциативные связи, человек утрачивает построенные на их основе модели мышления и модели поведения. Сознание, ответственное за свободу выбору, начинает работать в хаотическом режиме -- наступает этический хаос.

Её [попсы] предшественником явился авангард, деформировавший художественные образы и разрушивший в мозгу ассоциативные связи. Только после этого из обрывков художественных образных связей, из обломков художественных образов можно строить суррогатные малоформатные образы -- клипы, комиксы, особенно эстрадные песни.


И вывод.

"Разрушая образно-распознающую систему подсознания, авангардное сочинение деформирует образные оппозиции архетипов и контрархетипов и нарушает этическую систему координат. В результате человек утрачивает способность отличать прекрасное от уродливого, хорошее от плохого, Добро от Зла."

Дашкевич замечает, что несмотря на деструктивность для человечества, авангард (а позднее, и попса), существуют уже больше 100 лет. Объяснение этому он видит в том, что общество с разрушенными художественными и архетипными связями выгодно для капитализма и элитаризма, где понятия справедливости основаны отнюдь не на этических императивах. Эта связь им потом подробно разрабатывается.

(Для справки -- Дашкевич учился у Филиппа Гершковича, и серьезно занимался додекафонией, одной из разновидностей музыкального авангарда. Поэтому его оценка роли авангарда основывается не на личном отношении, а на анализе)
kaipa: (Default)
Начал читать "The Singular Universe And The Reality Of Time" -- книгу, написанную необычным тандемом авторов. Про философа Роберто Мангабейра Унгера я слышу впервые, ну а физика Ли Смолина представлять не надо. Кажется, на русский эта книга еще не переведена.

Знакомые со взглядами позднего Ли Смолина, наверное, помнят, что он, будучи известным физиком-теоретиком, активно критикует современную физику. Здесь его критика прорастает попыткой выстроить принципиально новый подход. И в этом он смыкается с философией Унгера, который даже предлагает вернуть термин "натурфилософия", а вслед за термином возобновить традицию думать о природе вообще, в целом, вне и параллельно тому, как это делает наука.

По существу, авторы предлагают пересмотреть некоторые основания науки, прежде всего физики, и тем самым открыть новые возможности, которые сейчас наукой в принципе не рассматриваются. Основной постулат -- это "inclusive reality of time". Я это перевел как "замкнутая реальность времени". Время -- это фундаментальный феномен, который ниоткуда не выводится. Видимо, эта мысль развивается Смолиным в изданной ранее книге "Возврашение времени". Время единственное вечное, все остальное изменяется (во времени). То, что время появилось как координата в СТО, -- это не более чем математическая конструкция. В связи с этим, авторы предлагают рассматривать все в историческом (в смысле времени) контексте, где все -- это в том числе и законы природы. Более конкретно, они видят существенным ограничением то, что физические законы физикой считаются в какой-то степени вечными. Ну или как минимум существующими с начала нашей Вселенной. Можно сказать, что они предлагают совершить вторую релятивистскую революцию. Ньютоновские абсолютные пространство и время Эйнштейн превратил в относительные, но эта относительность задана абсолютной структурой. Нет никаких причин, кроме традиции, считать, что законы природы не меняются со временем, особенно во временных масштабах Вселенной. Поэтому в основном эффекты изменчивости законов могут "заработать" в космологии. Насколько я понял, для подкрепления такого подхода Смолин предлагает фальсифицируемые гипотезы. Но до той части я еще не дочитал.

Книга по сути состоит из двух книг: натурфилософской Унгера и физической Смолина. Воедино их связывает предмет обсуждения, введение и заключительный раздел, где авторы обсуждают некоторые концепты, по которым у них нет полного согласия. Пока что даже без обоснования мне кажется интересным предположение об относительности законов природы, так как оно потенциально расширяет горизонт познания.
kaipa: (Default)
Читаю эту и другие статьи Мераба Мамардашвили. Наконец-то добрался.

Процитирую некоторые отрывки.


Цивилизация – весьма нежный цветок, весьма хрупкое строение, и в XX в. совершенно очевидно, что этому цветку, этому строению, по которому везде прошли трещины, угрожает гибель. А разрушение основ цивилизации что-то производит и с человеческим элементом, с человеческой материей жизни, выражаясь в антропологической катастрофе, которая, может быть, является прототипом любых иных, возможных глобальных катастроф.

Она может произойти и частично уже происходит в силу нарушения законов, по которым устроено человеческое сознание и связанная с ним "пристройка", называемая цивилизацией


М. вводит принцип трех "К", с помощью которого можно описать связь между сознанием и цивилизацией. Упрощенно: картезианский "я есть, я могу", то есть наличие сознающего субъекта, кантианский -- принципиальная или осмысленная познаваемость мира, и кафкианский -- возможность иммитации первых двух, есть я правильно понял его мысль.


С точки зрения общего смысла принципа трех "К" вся проблема человеческого бытия состоит в том, что нечто еще нужно (снова и снова) превращать в ситуацию, поддающуюся осмысленной оценке и решению, например, в терминах этики и личностного достоинства, т.е. в ситуацию свободы или отказа от нее как одной из ее же возможностей. Иными словами, моральность есть не торжество определенной морали (скажем, "хорошее общество", "прекрасная институция", "идеальный человек"), сравниваемой с чем-то противоположным, а создание и способность воспроизводства ситуации, к которой можно применить термины морали и на их (и только их) основе уникально и полностью описать.


То есть для того, чтобы давать моральные оценки, необходима некоторая цивилизационная среда с воспроизводимыми ситуациями, к которым применяются одинаковые термины (отсутствие двойных стандартов?). Причем, именно среда определяет, что является моралью. Он приводит пример с животными, которые едят друг друга.


Цивилизация есть способ обеспечения такого рода [причинно-следственных] "поддержек" мышления. Она обеспечивает систему остранений от конкретных смыслов и содержаний, создает пространство реализации и шанс для того, чтобы мысль, начавшаяся в момент А, в следующий момент Б могла бы быть мыслью. Или человеческое состояние, начавшееся в момент А, в момент Б могло бы быть человеческим состоянием.

Чтобы мыслить, необходимо мочь собрать не связанные для большинства людей вещи и держать их собранными. К сожалению, большинство людей по-прежнему, как и всегда, мало к чему сами по себе способны и ничего не знают, кроме хаоса и случайности. Умеют лишь звериные тропы пролагать в лесу смутных образов и понятий.

Человеческие учреждения (а мысль – тоже учреждение) есть труд и терпение свободы. И цивилизация (пока ты трудишься и мыслишь) как раз и обеспечивает, чтобы нечто пришло в движение и разрешилось, установился смысл, и ты узнал, что думал, хотел, чувствовал, – дает для всего этого шанс.


Я это понял так, что цивилизация -- это упорядоченная связь между сознанием и внешним миром. Чем-то это мне напоминает математическое метрическое пространство, которая задает какие бывают правила и отношения, структуру, но не сами правила и отношения.


Итак, цивилизация предполагает формальные механизмы упорядоченного, правового поведения, а не основанные на чьей-то милости, идее или доброй воле. Это и есть условие социального, гражданского мышления. "Даже если мы враги, давайте вести себя цивилизованно, не рубить сук, на котором сидим", – этой простой, по существу, фразой и может быть выражена суть цивилизации, культурно-правового, надситуативного поведения. Ведь, находясь внутри ситуации, договориться навечно не причинять друг другу вреда нельзя, поскольку кому-то всегда будет "ясно", что он должен восстановить нарушенную справедливость. Зла, которое совершалось бы без такой ясной страсти, в истории не бывало, ибо всякое зло случается на самых лучших основаниях, и эта фраза вовсе не ироническая. Энергия зла черпается из энергии истины, уверенности в видении истины. Цивилизация же блокирует это, приостанавливает настолько, насколько мы, люди, вообще на это способны.

Короче говоря, разрушение, обрыв "цивилизованных нитей", по которым сознание человека могло бы успеть добраться до кристаллизации истины (причем, не только у отдельных героев мысли), разрушает и человека. Когда под лозунгом потустороннего совершенства устраняются все формальные механизмы, именно на том основании, что они формальны, а значит, абстрактны в сравнении с непосредственной человеческой действительностью, легко критикуемы, то люди лишают себя и возможности быть людьми, т.е. иметь не распавшееся, не только знаковое сознание.


Доклад 1984г. Мне пришлось несколько раз перечитывать одно и то же, чтобы понять, что он имеет ввиду. То ли я отвык от восприятия нетривиальных мыслей, то ли язык тяжелый.
kaipa: (Default)
"Великую страну отождествляют или отделяют от ее власти, ее власть отождествляют или отделяют от ее свободы. Свобода обретает смысл в противопоставлении в не-свободой. Не-свобода задана как реальность, а свобода нуждается в ней как в опоре для определения себя как идеала."

Так пишет математик Юрий Манин в эссе "Тынянов и Грибоедов. Заметки о "Смерти Визир-Мухтара"", имея ввиду, конечно, Россию. Та же антитеза может быть применена при рассуждениях о свободе или экспорте свободы в любые "недостаточно свободные" страны. Но не к США.

В США, как мне кажется, все наоборот: свобода задана как реальность, а не-свобода определяется как любое отличие от американской реальности (настоящей или воображаемой). Иногда не-свобода просто отождествляется с не-Америкой.
kaipa: (Default)
Для затравки история одного доказательства.

Оригинальная статья The Paradox of The Proof

Перевод на Хабре (без ссылки на оригинал) Парадокс доказательства

Насколько я понимаю, за полтора года ничего не изменилось. Никто из математиков не понимает толком, что сделал Cинъити Мотидзуки и доказал ли он в качестве побочного эффекта abc-гипотезу.

Доказательство гипотезы (теоремы) Пуанкаре Перельманом проверяли чуть ли не два года. При том, что путь доказательства был в общем понятен и намечен еще в начале 90х Ричардом Гамильтоном. Мотидзуки, как я понимаю, разработал новый математический язык, который математики сначала должны освоить, и только потом проверять доказательство abc-гипотезы. Это может занять и десятилетия.

В физике на пути к пониманию строения материи экспериментальные установки становятся все более сложными, данные с БАК обрабатываются годами, модели (всякие теории струн и прочие) все более и более усложняются. Над большинством физических проблем работают не отдельные физики, а крупные научные коллективы и коллаборации.

В математике -- теории, которые бы объяснили тривиальные на вид вещи, вроде гипотезы Римана или связи умножения со сложением, то есть опять же строение мира, но теперь уже математического, настолько сложны, что понять их могут единицы.

Такое впечатление, что возможности человеческого интеллекта по познанию мира средствами математического языка подходят к естественному пределу. Как его преодолевать -- при помощи искусственного интеллекта, каких-то новых математик, языков или мета-языков -- пока не понятно.
kaipa: (Default)
Потратил полночи и получил огромное удовольствие, следуя за мыслью [livejournal.com profile] schwalbeman и его оппонентов и собеседников.

Математика как естественная наука

Математика как естественная наука 2

Основная полемика разворачивается с философом Болдачевым, который на протяжении многих лет искусно и последовательно отстаивает в ЖЖ позицию, что математика -- не наука (в том смысле, что математические теории не фальсифицируемы, так как изучают идеальные конструкции внутри самой математики). Несколько лет назад я с ним тоже полемизировал на эту тему в журнале у И-П, но на куда более примитивном уровне (мне тогда казалось, что этого достаточно). Наверное, рано или поздно он каждого попытался обратить в свою веру :)

Основной тезис schwalbeman (интересно, это переводится как заглатывающий?) состоит в том, что математика изучает математические объекты точно так же, как физика -- объекты реального мира. Математика, как и физика, строит математические модели для изучения свойств объектов, и соответствие между моделями и объектами отнюдь не тождественное. Различие между математикой и физикой только в природе объектов. Поэтому если физика естественная наука -- то и математика такая же естественная. Уточнению деталей этой аналогии и ее применимости посвящена основная дискуссия.

Кстати, это понимание полностью согласуется с тем, что приводит Манин в книге "Математика как метафора": "мы изучаем идеи, с которыми можно обращаться так, как если бы они были реальными предметами"

P.S. Спасибо [livejournal.com profile] ninaofterdingen за наводку на интереснейший журнал. Как же я его раньше-то пропустил!?
kaipa: (Default)
[livejournal.com profile] dr_kim некоторое время назад посоветовал книгу Ю.И Манина "Математика как метафора" (в электронном виде есть здесь). Я ее начал урывками читать примерно в то же время, когда [livejournal.com profile] readership жестко критиковал мою точку зрения о роли математики в познании (не специально, так совпало). Мне кажется, то что пишет о роли математики в познании Манин, лучше согласуется с моей точкой зрения, а не с точкой зрения моего оппонента, который считает, что "математика это моделирование НЕ реальности, а самого мышления, вскрывающее его текущие возможности."

Приведу несколько фрагментов, иллюстрирующие основные тезисы Манина (в книге они подробно обсуждаются и иллюстрируются примерами).

Из эссе "Математика и культура".

Но что же мы изучаем, когда занимаемся математикой?

Один из возможных ответов таков: мы изучаем идеи, с которыми можно обращаться так, как если бы они были реальными предметами (П. Дэвис и Р. Херш называют их «умственными объектами с воспроизводимыми свойствами»).

Каждая такая идея должна быть достаточно жесткой, чтобы сохранять свою форму во всяком контексте, где она может быть использована. В то же время у каждой такой идеи должен быть богатый потенциал для создания связей с другими математическими идеями. Когда первоначальный комплекс идей сформировался (исторически или педагогически), связи между этими идеями также могут приобрести статус математических объектов, образуя тем самым первый уровень гигантской иерархии абстракций.

В самом низу этой иерархии лежат мысленные образы самих вещей и способов манипулирования ими. Чудесным образом оказывается, что даже абстракции высокого уровня могут каким-то образом отражать реальность: знания о мире, полученные физиками, можно выразить только на языке математики.


<…>

Чтобы понять, как именно математика применяется к пониманию реального мира, удобно рассмотреть ее в трех модальностях: как модель, теорию и метафору.

Математическая модель описывает (количественно или качественно) определенный класс явлений, но ни на что большее предпочитает не претендовать.

Теорию (имеется в виду математически сформулированная физическая теория) от модели отличают в первую очередь бо ́льшие притязания. <…> Та сила, что побуждает все время создавать теории –– это концепция реальности, существующей независимо от материального мира и возвышающейся над ним, реальности, которую можно познать только с помощью математических инструментов.

Математическая метафора, в тех случаях, когда она претендует на статус инструмента познания, постулирует, что некоторый сложный набор явлений можно сравнить с какой-то математической конструкцией.


Из эссе "Математика как метафора"

Слово «метафора» будет использоваться нами в нетехническом смысле, который лучше всего поясняется следующими цитатами из книги Дж. П. Карса «Конечные и бесконечные игры»:

Метафора есть соединение похожего с непохожим, при котором одно не может превратиться в другое.
В своей основе всякий язык имеет характер метафоры, поскольку независимо от своих намерений он всегда остается языком и тем самым совершенно непохожим на то, что он описывает.
На невозможности высказать природу основана сама возможность существования языка.


Рассматривая математику как метафору, я хочу подчеркнуть, что интерпретация математического знания является актом в высшей степени творческим. В некотором смысле математика––это роман о природе и человечестве. Точно сказать, чему именно нас учит математика, невозможно так же, как невозможно сказать, чему нас учит «Война и мир». Само это обучение погружено в процесс рефлексии по его поводу.


<…>

Он [естественный язык] позволяет использовать науку как метафору.
kaipa: (Default)
Найдено у ИП, но я обратил внимание несколько на иное, чем он. Возможно, потому что читал статью Кунина про мультиверс.

Это завершающая часть материалов о современном состоянии науки о происхождении жизни. Интересно почитать все, написаны живым языком, и акцентируют на проблемах, а не успехах. Последняя часть более философского плана, и в ней мне показалася интересным этот фрагмент:

... Разве не развивается наука путем фальсификации (т.е. опровержения) ранее предложенных гипотез и заменой их на новые, способные включить новое знание в картину мира? Пожалуй, что и так. Но как раз этого и не происходит. Была ли фальсифицирована гипотеза о том, что биомолекулы возникли на примитивной Земле в ходе самопроизвольных химических реакций? А разве была фальсифицирована гипотеза о том, что протоклетки (известные также как пробионты) образовывались из вещества, сходного с протеиноидом, полученным в экспериментах Фокса? А гипотеза о том, что дарвиновский или иной отбор на добиологическом уровне мог привести к постепенному образованию механизмов трансляции? На возможность последнего дружно указывают автору рецензенты статьи, о которой речь идет в этой части.

Нет, они не были фальсифицированы так, как это может произойти с гипотезами, которые касаются ныне существующей жизни. Да может ли вообще быть фальсифицирована «большая гипотеза» аристотелизма-геккелизма-энгельсизма, гласящая, что живое самопроизвольно возникло из неживого? Каким образом она может быть фальсифицирована? Нет, речь идет не о фальсификации одной гипотезы и выдвижении новой, но каждый раз о переводе этой «большой гипотезы» на язык современного естествознания.


Эта достаточно простая мысль мне как-то не приходила в голову. Существует достаточно много научных (то есть признанных научным сообществом) гипотез, которые невозможно фальсифицировать. Кроме ряда гипотез о процессах, которые могли бы привести к возникновению жизни, наверняка такие существуют и в космологии, и где-то еще, когда изучаемое событие ненаблюдаемо в принципе, хотя известен конечный результат и некоторые косвенные свидетельства.

Как раз Кунин, хорошо чувствуя и понимая те сложности, которые сопровождают объяснение возникновения пребиотических структур, РНК-жизни и т.д., предлагает гипотезу полностью научную, которая может быть фальсифицированна. И эта гипотиза (напомню, речь идет о возникновении жизни как случайного события, реализовавшегося "у нас" в результате мультиверса) нам кажется странной, "ненаучной". Если роль случая в статистической физике или квантовой не кажется чем-то удивительным, то тут кажется, и еще как. Хотя с точки зрения науки -- это явления одного порядка, просто в одном случае мы наблюдаем совокупность исходов случайных событий, а в другом -- один случайный исход.
kaipa: (Default)
"Истинное знание – это не то, о чем болтаешь в аудитории, блаблабла.
Истинное знание – это то, чему посвящаешь жизнь."


Присоединяюсь к [livejournal.com profile] fregimus[livejournal.com profile] ivanov_petrov и многим другим в рекомендации прочитать авторский пересказ интервью [livejournal.com profile] flying_bear (в миру -- известный физик) о философии физики:

Целиком здесь, я выделю несколько абзацев, которые выражают основную мысль. Чтобы не потерялись.

- Я не знаю. Я не думаю, что мне уже пора делать фундаментальные заявления. Но это все на самом деле важно для меня. Недавно, в этом году, вместе с моими друзьями, профессором Хансом Де Радтом из Гронингена и профессором Кристель Михильсен из Юлиха (это тут совсем рядом, через границу) мы опубликовали работу по основам квантовой механики. Довольно пессимистическую работу, я бы сказал, потому что у меня есть крепнущее убеждение, что то описание нашего уровня реальности, которое мы имеем, не позволяет двигаться вглубь. Оно независимо от какого-то более глубокого знания. В сущности, как Эйнштейн и сказал: мы верим, что законы термодинамики работают, и это единственное, в чем мы можем быть по-настоящему уверенным. Но мы не считаем термодинамику фундаментальной теорией. Мы полагаем, что ее можно вывести из более фундаментальных законов, но этот вывод менее надежен, чем термодинамика как таковая. Смотрите. Мы полагаем, что более глубокий уровень, под квантовой механикой – это струны, или Бог знает что. Но может быть и другой взгляд: что это на самом деле независимые уровни описания реальности. Что каждый уровень описания природы не выводится из описания на более глубоком уровне. Ханс, Кристель и я попытались представить квантовую механику примерно в таком виде, в каком мы представляем термодинамику, как феноменологическое описание наблюдаемых явлений, как феноменологическое описание эксперимента. Я не знаю пока, работает это или нет, мы только в начале пути.

Но у меня смешанные чувства по поводу нашей программы. С одной стороны, мы пытаемся доказать, что возможно устойчивое описание нашего уровня реальности, которое не зависит ни от какого прогресса, который может быть в следующие несколько сотен лет, которое надежно, как термодинамика. С другой стороны, это очень печально – что успех теории ничего не говорит о ее «правильности», что могут быть тысячи описаний более глубокого уровня реальности, совместимые с описанием нашего уровня. Что мы не можем воспользоваться нашими успехами, чтобы идти глубже и открыть Главный Секрет Жизни и Всего Остального. А, вообще-то, именно это и требуется. Истинное знание – это не то, о чем болтаешь в аудитории, блаблабла. Истинное знание – это то, чему посвящаешь жизнь. А тут – вопрос: может ли быть надежное знание, независимое от правильности или неправильности представлений о более глубокой реальности? Возможна ли эпистемология данного уровня реальности?

- Иными словами?

- Иными словами: возможна ли эпистемология без онтологии? Может ли быть так, что у нас есть успешная теория, которая внутренне согласована и которая работает, которая описывает мир, но которая не говорит нам ничего о том, что мир есть? Может ли оказаться так, что путем науки мы не сможем продвинуться достаточно глубоко? Это ведь главная цель, правда? Глубина. Мы ищем теорию всего, мы ищем фундаментальные законы, и мы надеемся, что сможем их найти, изучая мир вокруг нас. Я не думаю, что это работает. Ладно, вот вам фундаментальное заявление: я думаю, наше понимание мира вокруг нас в каком-то смысле окончательно, оно не зависит от возможного будущего понимания каких-то более глубоких уровней. В этом смысле, я не верю, что фундаментальная физика фундаментальна.

Что я еще хочу сказать. У нас, конечно, обалденный прогресс в науке, но, в то же время, и деградация. Если вы посмотрите на этих ребят, что создали квантовую физику - Эйнштейн, Бор, Паули, Гейзенберг – они были очень внимательны, когда речь заходила о познании. Очень внимательны. Они интересовались связями науки с общей культурой. Бор начал обсуждать проблемы языка, да? Примерно в одно время с Витгенштейном, это та же линия мысли, попытки прощупать ограничения, которые наш язык налагает на наше познание, и, мне кажется, очень важная линия. Вот, мы говорим «волновая функция», одно из основных понятий квантовой механики. Сейчас, конечно, все зашибись, квантовые вычисления, квантовая телепортация, то-се, но есть вопрос, над которым раньше – раньше! – ломали головы лучшие физики мира: а она реальна, волновая функция? Естественно, тогда надо думать о том, что такое «реальна» и что такое «реальность». Никто этим сейчас не заморачивается. Как говорит мой друг Ханс Де Радт, «они все рассуждают так, будто бы волновую функцию можно купить в магазине».


А я вот все пытаюсь понять, это прорыв или кризис?

P.S. Упоминаемая выше статья Quantum theory as the most robust description of reproducible experiments
kaipa: (Default)
Продолжаю урывками читать "Идею истории" Коллингвуда. Там много пластов мысли, меня пока интересует развитие метода. Древнеримский исторический метод уже сильно отличается от древнегреческого, Коллингвуд показывает это на примере Ливия и Тацита, более поздние римские историки не только не развили, но примитизировали историю. Цитаты ниже с небольшими купюрами взяты из онлайн-версии книги. У меня какое-то букинистическое издание конца 80х годов.

С Полибием эллинистическая традиция исторической мысли перемещается в Рим. С оригинальным ее развитием мы сталкиваемся только в трудах Ливия, который поставил перед собой величественную задачу создать полную историю Рима с момента его основания. Большая часть труда Полибия была создана по методу пятого столетия с помощью его друзей из кружка Сципиона, на долю которых выпало завершить построение нового римского мира. Только во вводных частях своего повествования Полибий применяет метод ножниц и клея, пользуясь трудами авторитетов прошлого. У Ливия же центр тяжести смещается. Уже не просто введение, а основная часть его работы создается с помощью ножниц и клея. Главная задача Ливия – собрать предания ранней римской истории и сплавить их в единый связный рассказ, в историю Рима. Предприятие такого рода осуществлялось впервые. Римляне вполне серьезно были уверены в превосходстве над всеми другими народами, в том, что только они обладали монополией на все без исключения человеческие добродетели, считали только свою историю заслуживающей внимания. Вот почему история Рима, рассказанная Ливием, была для римского духа не одной из возможных историй, но историей всеобщей, историей единственно доподлинной исторической реальности. Она была ойкуменической историей, так как Рим теперь, подобно империи Александра Великого, стал миром.

То есть если греки проводили расследование истории, то римляне в силу огромности Рима вынуждены пользоваться источниками, и естественным образом возникает необходимость и сложность их верификации.

Отношение Ливия к его источникам иногда истолковывается неверно. <…> Он делает все, от него зависящее, чтобы быть критичным, однако методическая критика источников, применяемая любым современным историком, в его дни еще не была открыта. Перед ним была масса легенд, и все, что он мог сделать с ними, – это решить по возможности, заслуживают они доверия или нет. В его распоряжении имелись три возможности: повторить их, принимая, что в своей основе они точно передают факты, отвергнуть их либо же повторить, предостерегая читателя, что он не уверен в их истинности. Так, в начале своей истории Ливии говорит, что предания, относящиеся к событиям до основания Рима или же, скорее, к событиям периода, непосредственно предшествующего этому основанию, – больше легенды, чем подлинные предания, и не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты. Поэтому он повторяет их с осторожностью, просто замечая при этом, что в них видна тенденция возвеличить Город, объяснив его основание совместными действиями богов и людей. Однако, когда он приступает к рассказу об основании Рима, он просто повторяет предание, почти не меняя его. Здесь мы имеем всего лишь самую грубую попытку исторической критики. Сталкиваясь с обилием материала, даваемого традицией, историк принимает его за чистую монету. Он не пытается выяснить, как сформировалось данное предание, какие искажения оно претерпело, пока дошло до него. Поэтому он не может переистолковать предание, т. е. показать его действительный смысл как нечто совершенно отличное от того, что оно непосредственно утверждает. Он должен принять или отвергнуть его, и, как правило, Ливии склонен к тому, чтобы принимать эти предания и повторять с полным доверием к ним.

Cовершенно другой метод у Тацита, отличный и от греков, и от Ливия, но как верно пишет Коллингвуд, не отличающийся объективностью и полнотой. Впрочем, Тацит и не ставит перед собой такой цели, как сказано ниже.

Тацит внес громадный вклад в историческую литературу, но вполне уместно поставить вопрос, был ли он историком вообще. Его работам свойствен провинциальный кругозор историографии Греции пятого века, но без ее достоинств. История событий, происшедших в самом Риме, полностью владеет его мыслью, он пренебрегает историей Римской империи либо рассматривает ее с позиций римлянина-домоседа. Да и его взгляд на чисто римские дела крайне узок. Он предельно тенденциозен, представляя партию сенатской оппозиции, совмещая презрение к мирной административной деятельности с преклонением перед завоеваниями и военной славой, преклонением слепым, демонстрирующим его полную невежественность в отношении фактической стороны военного дела. Все эти недостатки делают его совершенно негодным для того, чтобы быть историком раннего Принципата, но в сущности они всего лишь симптомы более серьезного и более общего порока. <…>

Он не скрывает того, что цель его сочинений – дать потомству наглядные примеры политических пороков и добродетелей, примеры, вызывающие либо отвращение, либо восхищение. Он хочет научить читателей своего повествования (которое, как он опасается, может даже утомить их монотонным чередованием ужасов) тому, что хорошие граждане могут быть и при плохих правителях. Не просто судьба и не стечение благоприятных обстоятельств являются лучшей защитой для знатного сенатора, а характер его личности, благоразумие, благородная сдержанность и умеренность. Они лучше всего защищают от бед в опасные времена, когда не только люди, бросающие вызов правителю, но часто и его сикофанты оказываются поверженными ходом событий или даже капризами настроении государя. Эта установка приводит Тацита к систематическому искажению истории, к тому, что он изображает ее в сущности как столкновение личностей, утрированно хороших с утрированно плохими. История не может стать научной до тех пор, пока историк не в состоянии воспроизвести в своем сознании мысли и переживания людей, о которых он рассказывает. Тацит никогда не пытался этого делать и рассматривает свои персонажи не изнутри, а извне, без симпатии и понимания, как простое олицетворение пороков и добродетелей.


Коллингвуд критикует римлян в том, что их мировоззрение субстанциально, то есть рассматривает вещи в их неизменности, в то время как исторический процесс -- это движения и изменения.

Начнем с Ливия. Ливии поставил перед собой задачу создать историю Рима. Современный историк понял бы ее как задачу воспроизведения истории того, как Рим стал тем, что он есть, истории процесса формирования характерных для Рима институтов и типично римского характера. Ливии же никогда не понимал свою задачу таким образом. Герой его рассказа – Рим. Рим – тот деятель, деяния которого он описывает. Поэтому Рим – вечная и неизменная субстанция. Уже с самого начала Рим предстает перед нами как нечто готовое и завершенное. И до конца повествования он не претерпевает никаких духовных изменений. Предания, на которые опирался Ливии, переносили происхождение таких институтов, как авгуры, легион, сенат и т. д., в самые первые дни возникновения этого города, предполагая вместе с тем, что с тех пор они остались неизменными. Отсюда – происхождение Рима, описанное Ливием, было каким-то чудом, это было внезапное появление завершенного города, города, каким он оставался в последующие времена. <…> Рим называют «вечным городом». Почему? Да потому, что люди все еще думают о Риме так, как о нем думал Ливий, – субстанциально, а не исторически.

Возьмем теперь Тацита. <…> когда Тацит описывает моменты ломки характера человека, подобного Тиберию, под бременем императорской власти, он представляет этот процесс не как изменение структуры, но как проявление тех ее черт, которые до сих пор лицемерно скрывались. Почему же Тацит так искажает факты? Делает ли он это просто из озлобленности, для того чтобы очернить личности людей, которым он отвел роли злодеев? Преследует ли он здесь риторические цели, давая читателю ужасные примеры, иллюстрирующие его этические взгляды, украшающие его повествование? Совсем нет. Все это происходит потому, что идея развития характера человека, идея, столь привычная для нас, для него метафизически невозможна. «Характер» – это субъект действия, но не само действие. Действия приходят и уходят, но «характеры» (как мы называем их), т. е. деятели, порождающие эти действия, оказываются субстанциями, чем-то вечным и неизменным. Те черты характеров какого-нибудь Тиберия или Нерона, которые проявились сравнительно поздно в их жизни, должны были присутствовать у них всегда. Хороший человек не может стать плохим. Человек, оказавшийся плохим в зрелом возрасте, должен был быть таким же плохим и в юности, лицемерие скрывало его пороки: arch andra deixei [власть выявляет (истинную суть) человека (греч.)], как говорили греки. Власть не меняет характера человека, она только показывает, чем он уже был.

Греко-римская историография поэтому никак не могла описать возникновение чего бы то ни было. Все деятели, появлявшиеся на исторической сцене, считались уже сформировавшимися до начала истории, а их отношение к историческим событиям было точно таким же, как отношение машины к ее собственным движениям. Область истории ограничивалась описанием того, как действуют люди и объекты, природа же этих людей и объектов оставалась вне поля видения историка. Немезидою этого субстанционалистского подхода был исторический скептицизм: события, эти преходящие акциденты, считались непознаваемыми, а субъект действия, рассматриваемый в качестве субстанции хотя и был познаваемым, но не для историка. Но чему же служила тогда история? Для платонизма история обладала некоей прагматической ценностью, и такое понимание единственной ценности истории усиливается от Исократа до Тацита. И по мере того, как эта точка зрения укреплялась, она вела к своего рода пораженчеству в отношении точности исторического описания, к недобросовестности исторического сознания как такового.



Интересна его оценка римской эпохи вообще, не только в плане истории.

Эпоха Римской империи не была периодом интенсивного и прогрессивного развития мысли. Она внесла на удивление незначительный вклад в ее поступательное движение по всем тем путям, которые греки открыли перед ней. Она питала в течение определенного времени стоическую и эпикурейскую философию, не развивая их. Только в неоплатонизме она обнаруживает какую-то философскую оригинальность. В области естественных наук она не дала ничего, что превзошло бы достижения эллинистической эпохи. Даже в прикладных естественных науках она была чрезвычайно слаба. Она использовала эллинистическую фортификацию, эллинистические баллистические орудия, искусства и ремесла, заимствованные частично у эллинов, а частично у кельтов. Римляне сохраняли интерес к истории, но масштабы его сужались. Никто из них никогда не обратился снова к задаче, поставленной Ливием, и не попытался решить ее лучше, чем он. После него историки либо просто переписывали его, либо же, отказавшись от величественных замыслов, ограничивались простым повествованием о событиях недавнего прошлого.

Следующий толчок развитию исторической мысли дало христианство, но об этом в следующем выпуске, если дойдут руки.
kaipa: (Default)
В самолетах все привычнее (и дешевле) становится интернет, и вот, читая бумажную "Логику случая" Евгения Кунина (интереснейшая, хотя и очень не простая книга по эволюции и геномике, рекомендую двумя руками, и Марков ее тоже рекомендует), отвлекся на его статью "The cosmological model of eternal inflation and the transition from chance to biological evolution in the history of life". В этой статье Кунин предлагает гипотезу, что так как возникновение системы трансляции-репликации РНК пока (пока) не удается объяснить в рамках теории эволюции, и эта проблема ему видится принципиальной (то есть, эта система -- двигатель эволюции, но двигатель не может создать себя сам), то почему бы не привлечь теорию мультиверса, для объяснения возникновения именно этого феномена (трансляции-репликации РНК), от которого потом стартовала биологическая эволюция. Это кажется на первый взгляд жульничеством, но на только на первый. Теория полностью научна в попперовском смысле. Например, если жизнь, подобная земной, будет обнаружена на Марсе или где-нибудь еще недалеко, то это будет означать, что теория неверна, потому что перенос невозможен, а вероятность, что в небольшой области пространства одновременно и одинаково возникла жизнь случайным образом, мала даже по меркам мультиверса. Вероятно, этот вопрос в книге тоже разобран позже, в 12-й главе, так как Марков активно начал полемизировать у себя в блоге именно после прочтения книги Кунина. Но конкретно по этому вопросу, можно сначала почитать статью, так как в ней, почти как в ЖЖ, в конце статьи идет дискуссия с несколькими рецензентами, позволяющая лучше понять, что имеет ввиду автор, и какие возражения возникают у других ученых. Ну и ответ Маркова по ссылке выше, тут и тут.

Все это переварить и осознать не просто. Но попытаться можно.
kaipa: (Default)
Вот Андрей [livejournal.com profile] plakhov спрашивает, какие книги упрощают коммуникацию между собеседниками (в зависимости от темы):

Некоторые книги упрощают коммуникации. Не нужно долго объяснять, достаточно указать персонажа или привести цитату, и собеседник поймет, что вы имеете в виду. Естественно, поймет не вас, а себя, естественно, с потерями, но не большими, чем в случае развернутого разъяснения. Если он эту книгу читал.

Он предложил свой список, и в комментах люди накидали еще много всего, из собственных, очевидно, предпочтений. А я вот не могу понять, как отдельная книга может что-то упростить, если разговор не идет об этой книге. Как, скажем, замечательный во всех отношениях "Понедельник начинается в субботу" помогает в разговорах о работе?

Характерно, что никто из комментаторов не привел ни одного примера из русской классической литературы, Пушкина, Толстого, Достоевского, Тургенева, хотя это книги, которые воспитывают человеческие отношения.  Или подразумевается, что это все читали в школах? Или человеческие отношения уже совершенно не важны?

Мне кажется, что литературу можно условно разделить на три части: развлекательную, о которой мы говорить не будем, воспитательную и образовательную (научно-популярную). Воспитательной литературой я назвал психологический роман. И именно такая литература гораздо в большей степени воздействует на внутренний мир человека, чем любая другая, формируя в том числе и его коммуникативные модели, расширяя словарный запас и владение языком. Для общения это важнее, чем все остальное. Но одной книгой здесь не обойтись, любой воспитательный процесс требует регулярных повторений.

Научно-популярная литература, действительно, может помочь собеседникам в разговоре на определенные темы, но необязательно. Скорее, она помогает иметь более-менее совпадающий "словарь", но этот словарь не обязательно приобретается одинаковым образом. Скажем, действующий физик может разговаривать на околофизические темы с не-физиком, прочитавшим хорошую научно-популярную литературу, потому что он разбирается в предмете в силу профессии.

В общем, мне кажется, что чем больше человек начитан вообще, тем проще ему общаться на разные темы с разными людьми. Сводить это к списку из 5-10 книг -- слишком примитивно. 
kaipa: (Default)
Попробуем описать окружающие нас предметы. Стол — коричневый, чашка — белая, лист бумаги — прямоугольный. Вы не можете мне указать на коричневость, белизну, прямоугольность, легкость, умность и прочие качества сами по себе. Они всегда существуют как прилепленные к чему-то. То, к чему они прилеплены, и есть субстанция. А эти все качества называются акциденциями, случайными признаками. И весь наш взгляд на мир — это взгляд на некую совокупность качеств, которые существуют не сами по себе, а прилеплены к тому, что мы называем вещами. А под словом «вещь» мы всегда подразумеваем некоторую субстанцию. На этом стоит европейская философия.

...


А в арабском языке доминирует процессуальный взгляд на мир. Не субстанция подпорка для букета качеств, а процесс, к которому тянутся, к которому естественно примыкают действователи и претерпевающие воздействие. Тогда окружающий нас мир — это собрание процессов. И то, что мы видим в мире, прилепливается к процессу точно так же, как качество прилепливается нами к субстанции.

Это отрывок из относительно старой статьи на "Эксперте", которую я выудил в архиве [livejournal.com profile] whiteferz.


Прочитав это противопоставление западного и восточного мировоззрения в такой формулировке (обычно формулируют несколько по-другому), мне вдруг подумалось, что западному миру соответствует объектно-ориентированная парадигма программирования, тогда как восточному -- функциональная или процессо-ориентированная. Это либо забавное совпадение, либо факт, требующий осмысления, так как в последние лет 5-7 наблюдается явный разворот в сторону функциональной парадигмы.

Нельзя не заметить также, что это перекликается со статьей Лосева о связи грамматики и мышления. Еще одно подтверждение тому, что язык определяет сознание.

Profile

kaipa: (Default)
kaipa

April 2017

S M T W T F S
       1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 04:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios